Поэзия – это душа. Она не в моде


Поэзия – это душа. Она не в моде

«Друг! Не ищи меня! Другая мода! Меня не помнят даже старики». Я все чаще думаю, неужели эти строки Марины Цветаевой оказались пророческими? Кому нужна сейчас ее поэзия? А ведь не так давно, в 60-е годы, все повально увлекались стихами. Поэты, говорят, собирали тогда залы и стадионы. Сегодня во многих семьях уже есть два телевизора, три компьютера, четыре мобильных телефона, и... одна книга. Другие времена? Другие нравы?

А вот умные люди считают, что качество духовной пищи сегодня гораздо хуже, чем продуктов питания. И что дальше? Получается, что засели мы в этом гламуре по самые уши? Или все-таки есть шанс выплыть?

«Человек – это продукт чтения?»

В доме моего детства книг почти не было, зато постоянно что-то «отмечали». И чаще всего мне нужно было засыпать под пьяные голоса с невеселыми думами: «Когда же все эти «гости» успокоятся? Что же они никак домой не уйдут? Совесть есть? Мне же в школу рано... Снова придется «заболеть», если не высплюсь...» А после занятий я убегала к своей подруге Тане. Вот в ее доме книг было много, даже, пожалуй, слишком много! А только Цветаевой там не было! Имя ее долгое время запрещали. В выпускном классе мы переписывали самые любимые стихи в толстые клетчатые тетради. Я, честно признаюсь, тогда мало понимала в поэзии. В ее стихах меня раздражало непривычное построение фраз. Еще действовало на нервы бесчисленное количество тире.
В жизни я хоть тоже мало разбиралась, но все-таки интуиция меня не подвела: держаться всегда надо тех, кто лучше и умней. А мне так хотелось быть такой, как моя Танюшка: тонкой, начитанной, интеллигентной.
Я завидовала легкому аромату ванили у них на кухне, где к чаю всегда был яблочный пирог. Но самое большое восхищение вызывало то, что родители подруги никогда не скандалили. А ее папа каждый день был трезвый. Такое просто не укладывалось в моей голове! Фантастика... Ребята-одноклассники в присутствии Татьяны почему-то не ругались. Тогда мне это казалось несправедливым: при мне они почему-то не стеснялись общаться на языке мата, а при ней – вдруг начинали говорить нормально. Потом я где-то прочитала, что аристократку можно определить не по тому, как она носит одежду, а по тому, как к ней относятся мужчины.
А вот правильной мне пришлось стать из-за учительской профессии... Хотя сегодня, спустя годы, мне кажется, что в молодости меня от многого просто уберегли эти красивые стихи про любовь. А еще спасла подруга Таня и ее теплый дом, в котором мне так хотелось бы жить. Татьяна Сергеевна, моя Танюшка, стала преподавать литературу. А я сумела окончить только педучилище. Филфак был мне не по силам.

«Каждый раз, когда я узнаю, что человек меня любит – удивляюсь, не любит – тоже удивляюсь, но больше всего удивляюсь, когда человек ко мне равнодушен».
Эти строки Цветаевой я тоже могла бы о себе написать. В юности мы знали много ее стихов. Это был другой мир с каким-то сплошным калейдоскопом радости и горя, любви и ненависти. А вот о жизни Марины мы только могли догадываться из ее же строк. Жена белогвардейца, эмигрантка, самоубийца – вот и все, что было мне тогда известно. И на свет Цветаева появилась осенью, и ушла в мир иной тоже осенью. Грустно... А я ведь тоже, как и она, родилась под созвездием Весов. И уж, поверьте мне, слишком хорошо знаю, что это за знак! Просто какие-то американские горки: то вверх заносит, то вниз бросает. Вот смотрю на фотографии Цветаевой – а лицо у нее везде разное: будто абсолютно другие люди на снимках. И много всякого потом про Марину писали... Но для меня и для моей Танюши поэтесса Цветаева была не просто увлечением молодости... Это стало для нас своеобразным паролем на всю жизнь: «Любишь Цветаеву – ты наш! Не любишь – чужой». Так нельзя, да? Знаю. Ведь стихи – это же, как еда: ты что-то любишь, а что-то терпеть не можешь. И пусть даже весь мир будет кричать о необыкновенной пользе этого продукта.
Признаюсь, что в юности я свою внешность, как и Цветаева, ужасно болезненно воспринимала. Марина как-то в своем дневнике записала: «Моя душа чудовищно ревнива: она бы не вынесла меня красавицей». Да, Марина была гадким утенком, но потом ведь выросла в лебедя. (Некоторые мужчины на нее смотрели просто с восхищением). Мандельштам, кажется, был влюблен в нее без памяти. А вот у меня все так и затормозилось на уровне «гадкого утенка». Свои очки я, как и Марина, тоже сняла. Но ведь тогда никаких линз не было! И видела я мир, как и она, в легком тумане. Уксус для похудения она – пила, а вот мне, к счастью, такой рецепт не был известен. Потом я научилась курить, ведь Марина тоже всегда была с папиросой. Как и она, я в 18 лет однажды слишком сильно не захотела жить. Пожалуй, на этом сходство и заканчивается. Ничего из ее гениальности перенять не удалось, даже и попыток не было. Стихов я не писала. И образование мое тоже так и оставалось на уровне «начальной школы».
В молодости я была уверена, что рожу дочь и назову ее Мариной. Но на свет появился сын. Верная моя Танюшка тогда даже меня успокаивала:
– Надя, ведь у тебя же сын! Ты гордись! Да будет тебе известно, Цветаева (наша с тобой любимая Цветаева) точно бы позавидовала. Быть матерью мальчика – это, к твоему сведению, для Марины был высший титул, чуть ли не выше титула поэта. Ты поняла? Представляешь, оказывается, Марина страшно любила своего сына! Она говорила, что даже няню не хотела бы иметь, потому что всегда жуткий страх: «А вдруг он эту няньку будет любить больше, чем меня?» Так, наверно, нельзя любить детей? Она даже признавалась, что иногда мечтает жить с сыном на необитаемом острове.
– Ой, Танюха, до чего же ты у нас умная! Все-то ты знаешь! На необитаемом? Это, я так понимаю, чтобы сыну больше некого там было любить, кроме нее? Слушай, а ведь она свекровь мою напоминает. Нет, моей Людмиле Федоровне стихи вообще никакие не нравятся. Она больше на сериалах «повернута». Но своего ненаглядного сыночка она до сих пор ни с кем делить не собирается. Ты прикинь, моему мужу пенсия уже светит, а она звонит: «Андрюшенька, ты ботиночки поставил сушить? Ведь дождь такой утром лил...»

А вот со Светкой мы на днях чуть не поругались из-за Цветаевой.
Спор этот давний... Еще со школы тянется. И вот она нам с Татьяной заявила:
– Нет, девчонки, я вас просто отказываюсь понимать! Как могут такие стихи нравиться? Нытье сплошное! А биография – это просто кошмар! Троих детей родила. Но какая из нее мамаша? Никакая! И зачем она только из этого Парижа в СССР опять вернулась? Да я как прочитала, что она своих дочерей в приют сдала, так меня от нее прямо отвернуло.
Моя Танюха только стоит, смотрит на нее, ресницами своими длинными хлопает и молчит. А я же психованная. Мне «за державу обидно». Это Цветаева в Сорбонне курс лекций прослушала, а я свое «дворянское» воспитание получила во дворе. Терять мне нечего. Я ответила ей просто, без затей:
– Ну... И вот не сволочь ты, Светка, после этих слов, а?! Сидишь себе тут в теплой кухне: ни войны, ни голода... Кофе свой попиваешь и рассуждаешь... Типа, объективная, да? А ты хоть одно ее стихотворение знаешь? Нет! Зато вот в биографии плохого повыискивать – хлебом не корми! Любишь ты в грязном белье рыться. Ты, вот как в школе была сплетницей, так и осталась! Что же ты недобрая такая? Поубивать тебя мало! Вот, Тань, скажи хоть ты ей! Вот почему у нас гениальность не восхищение, а злость вызывает? Почему, а?
Но Светка решила мне сама ответить, да еще с какой-то ехидной улыбочкой:
– А такая у нас, Надюшенька, национальная особенность. Зло же берет: «А почему это вдруг она – гений, а я нет?»
Тут уже и Танюха, хоть и робко, но вступила в спор:
– Девочки, вы о чем? Да за эту гениальность Марина страшную цену заплатила! Бродский назвал Цветаеву самым крупным поэтом ХХ века. А ведь у нее не жизнь была, а цепь каких-то бесконечных катастроф. И, поверьте мне, судьбу, страшнее, чем у Марины, в это время даже и припомнить-то сразу трудно. Она ведь всю жизнь, всю личную жизнь «бросила под колеса» своих стихов. И тут не осуждать, а пожалеть надо. В 20 лет ей уже все самые главные потери пришлось пережить. Она без матери рано осталась. А потом и отец умер. Это, наверно, жутко и страшно – совсем лишиться опоры...
– Тань, а ты ничего не перепутала? Она вроде бы в 19 лет замуж вышла за любимого человека. А ты говоришь, что совсем без опоры осталась.
– Надя, не смеши меня! Сергей, бесспорно, был образованным, интересным... Но только вот опора из него – никакая... Молодым талантливым красавцем он был, а вот опорой – не был. И он ведь младше Марины ровно на один год. (Он тоже 8 октября родился.) Марина в 49 лет умерла, а Сергей ее только на полтора месяца пережил. Его расстреляли. Конечно, жалко ее, ведь она предчувствовала, что так будет. Светлана права, лучше бы уж Цветаева в Париже осталась. Жалко ее до слез.
И тут уже взорвалась Светка:
– Ой, Татьяна, вот только этого не надо! Ты же вроде у нас верующая, да? И за что мне прикажешь ее жалеть? У твоей Цветаевой там, где иконы должны стоять, портрет Наполеона красовался. Гордая слишком была. А самоубийство ее? Ведь раньше даже и на кладбище не разрешили бы хоронить. У твоей Цветаевой просто зашкаливала гордыня! Это ж Бог дал ей жизнь... А она? А она у нас за себя все решила: «Не хочу больше жить. Тяжело!» Своеволие получается? Ее даже и отпевать-то в храме нельзя.
– Светлана, извини, но, мне кажется, Надя была права. Ты слишком уж однобоко судишь. И, кстати, Патриарх всея Руси Алексий II разрешил, чтобы Цветаеву отпевали в церкви. И уже лет 20 служат панихиду об упокоении бессмертной ее души.
Светка наша просто рот от удивления открыла:
– Я не поняла... Так не положено ведь? А с какой стати?
Я не выдержала и подключилась:
– А с такой, что Цветаеву люди лю-бят! Стихи ее все равно светлые. Тань, и чего вот мы с этой «прокуроршей» спорим? Тебе же, Светка, все равно не понять! И кстати, статью «доведение до самоубийства» еще, кажется, никто не отменял.
– Слушайте, девочки, тут уже просто «товарищеский суд» какой-то. Одни – защищают, другие – обвиняют.
– Правильно! Вот возьмем меня. Я, конечно, не такая продвинутая, как ты, Тань, и не такой «цветаевовед», как Светка... Но какой смысл мне Цветаеву осуждать? Кто – она, а кто – я? И ведь, попрошу заметить, что никаких дневников после меня не останется. И после Светки тоже никаких записных книжек мы не найдем! А почему? Так ответ до банальности прост! Мы с ней никогда в жизни этих дневников и не писали. Лично я жила, как под наркозом. Я ведь практически не задумывалась: а как я живу? Как надо жить? Как научиться жить? Подрывалась утром по будильнику. Потом, как сумасшедшая, мчалась к восьми на работу! До этого успевала приготовить завтрак, обед, протереть в кухне пол, погладить Андрюше рубашку. Недавно спешила так, что стыдно признаться... Бегу в новом фирменном плаще и думаю: «Я же вроде юбку успела надеть? Или нет?» И что тут, Светочка, смешного? Я же не про юбку тебе хочу сказать! Просто все эти поэты и писатели, они же нам не зря свои дневники оставляют и свои письма... Надо же, чтобы мы как-то все-таки учились жить. Понимаете... Я не знаю, как сказать, но я очень многое за день успеваю. Вроде бы вся активная такая... Но мне иногда кажется, что я не в ту сторону бегу. Понимаешь, Тань, вот ты тут нам со Светкой говорила, что надо обязательно прочитать «Дневники» сына Цветаевой. Ты вот нам рассказывала, что он был уж очень талантливым для своих лет, что он многих сумел бы переплюнуть, если бы на войне в штрафном батальоне не погиб...
– Талантливым? Как же! О-очень талантливым! А на похороны собственной матери не пришел. Все говорят, что она из-за него и повесилась.
– Светка, ты опять завелась? Не перебивай ты меня! Ты что в душу ее сыну заглядывала? Вот честная выискалась! А ты хоть подумала, что Цветаева могла сделать, если ее даже посудомойкой не принимали?! Она тогда, наверно, только умереть для сына и могла. И не перебивай ты меня! Так вот... Я точно знаю, что эти «Дневники» никогда не прочитаю. Времени мало? Нет! Я просто знаю, что через 5 минут засну. Мой организм учиться не хочет. И еще я точно знаю, что Цветаеву не надо защищать, не надо осуждать. Не нуждается она в этом. Вот ее стихи – это же... Даже сказать не могу! Я их обожаю просто. Ее стихи – вот это главное! Это и есть оправдание жизни мученической. И все! Когда мой Андрюшка от меня первый раз типа «уходил навсегда», то я тогда Цветаеву читала и плакала. Вот она же про себя писала: «Я, когда не люблю,– не я. Я так давно – не я». А мне кажется, что это она про меня все знает... Тань, что ты молчишь? Ну, скажи ты хоть что-нибудь!
– А что тут скажешь? Ты, Надюша, правильно сказала... Помнишь, мы читали, как Марина сформулировала свое кредо: «Единственный учитель: собственный труд. Единственный судья: будущее». И что нам с тобой ее судить? Безгрешен ведь только Бог. Человек безгрешен не бывает. А стихи Марины – это плач. (Тут я со Светланой тоже могу согласиться). Но только не нытье это, а плач! Плач человека по подлинной жизни. Я так понимаю, что это слезы по любви и по той жизни, для которой мы и задуманы были... Ведь какое-то высокое предназначение у каждого же из нас было! Или не было?
– Ладно, Танюша, прорвемся! Ты же мне сама говорила, что твоя Анютка в школе любила Ахматову, а сейчас обожает Цветаеву. И мой оболтус тоже... Он ведь еще с прошлого года в институте хвост не сдал, а Довлатова всего перечитал. Может все-таки прорвемся, а? Светка, а ты чего молчишь?
А утром следующего дня мне позвонила Светлана:
– Надюха, привет! Слушай, ты не обижайся на меня. Я вот иногда спорю, спорю. А вот зачем – и сама не знаю. Надь, а Цветаеву лучше раннюю читать или позднюю? Я хотела у Татьяны спросить, да постеснялась как-то...
– Светка, не морочь мне голову. Раннюю, позднюю... Цветаева – это же не помидоры! Ты пока начни читать! Сама разберешься...

Материал подслушала и записала Екатерина Чуранова

"Деснянская неделя"

Читайте также:

Изготовление книжек самоделок самоделки для рыбалки фото

Регион: 
Чернигов и область
Поэзия – это душа. Она не в моде

Читайте также

22 Апрель, 18:00
20 Апрель, 12:46
11 Сентябрь, 07:00