Улица моего детства. Городня, которой нет


Улица моего детства. Городня, которой нет

Я выросла над Чибрижом

Помню себя с пяти лет. Родилась на главной улице провинциальной Городни – Черниговской (ныне – Черноуса). Наш дом был многоквартирным одноэтажным зданием, окна которого с одной стороны выходили на улицу, с другой – на Чибриж. От нашего сарая до речки было метров триста. С огорода тропинка уводила к самому берегу. Когда-то здесь протекала большая полноводная река. Левый берег был высоким, правый – пологим. С годами Чибриж мельчал, отдавая людям под огороды свои илистые берега. Земли в Городне – песчаные, только здесь земля была жирным черноземом. Жители носили его к себе на огороды ведрами – подсолнухи и кукуруза росли высокими, цветы играли всем буйством красок.
Вода в Чибриже была удивительно чистой, холодной и вкусной. На дне и во многих местах на берегу били родники. Поставишь ногу, и чувствуешь, как пульсирует «сердце» речки. Те, кто жил поблизости, брали воду прямо из Чибрижа. А ребятня любила стоять на берегу и наблюдать за водорослями и юркими рыбками. Неподалеку от центрального моста было круглое озеро – Ключ. Такое глубокое, что некоторые говорили, будто в нем нет дна.
После строительства шлюзов река обмелела. В другом месте ожило рукотворное озеро. Когда его обустраивали, со дна достали большой якорь – видно, не зря говорили старые люди, что Чибриж был когда-то судоходной рекой.
На месте старого русла разбили парк, разрушив уникальный природный ландшафт. Исчезли из речки и раки. Раньше их было – множество, огромных размеров. Ловили ведрами…
Вместо старого деревянного моста построили новый – с асфальтовым покрытием, вдоль берега выстроились пяти­этажки. И люди забыли тропинки, которыми ходили когда-то от улицы Черниговской к речке.


Бедные люди

На углу нашей улицы стояла старая школа – деревянное здание с высоким кирпичным фундаментом. Неподалеку от нее жила семья Рахленко. Евреев в Городне было много, почти половина населения. Моя бабушка служила в этой семье, они ее очень любили и уважительно звали по имени-отчеству – Кристиной Тимофеевной. Работала она на городнянской электростанции, а по вечерам мы ходили к Рахленко. Бабушка хлопотала по хозяйству, а я сидела у окна и смотрела, как по выложенной булыжником улице едут телеги, редко – автомобили.
Глава этой еврейской семьи был стекольщиком. В Городне он единственный имел алмаз для резки стекол. Женщин звали Рая, по-еврейски – Рахиль, и Лиза. Жили они скромно, открывали дверь только знакомым. И всегда со страхом в глазах. Бабушка их очень жалела, когда они не слышали, приговаривала: «Бедные!» «Почему они бедные?», – спрашивала я. «Они много горя приняли в войну», – отвечала бабушка.
О войне в присутствии Раи и Лизы говорить было нельзя. О детях тоже. Меня женщины любили, всегда угощали конфетами и при этом плакали. Когда я подросла, бабушка показала мне маленький памятник возле городнянской тюрьмы (в семидесятые здесь находился первый цех телезавода «Агат») – там были похоронены их родственники, дети и еще около сотни евреев, расстрелянные фашистами. Как спаслись Рая и Лиза, никто не знал.
Когда в 2010 году по повести Анатолия Рыбакова сняли фильм «Тяжелый песок», я вспомнила слова женщин, что их родственников замучили в Щорском гетто. Слово «гетто» для меня было новым и непонятным, наверное, потому и запомнилось. Рахиль при этом всегда плакала и уходила в другую комнату. Что она пережила? К сожалению, спросить об этом не у кого.
Недавно я была в Городне, посетила еврейское кладбище. Долго искала могилы моих знакомых. У Рахили Рахленко установлена новая плита из нержавеющей стали, на ней – надпись на еврейском. Поклонилась я месту упокоения моих соседей Прасовых, которые жили у нас за стенкой…
Стою теперь на новой, но чужой для меня улице, а предо мной, как живые, встают образы других моих соседей – Хабловых, Скойбедо, Еловских, Дятлов, Авраменко, Крымских. После войны люди были добрее, жили одной семьей, не было зависти, вражды, отчужденности, присущих нашим современникам.

Дорогие мои городнянцы

У Городни – своя аура. И жители в ней особенные: добрые, сердечные. Детская память уникальна, многие события не забываются никогда. Я помню, как ждала подводу, уставленную большими бочками со льдом. А в них – бидоны с мороженым. Продавали его в маленьком ларечке напротив аптеки. Мороженое в бумажном стаканчике стоило 12 копеек, в вафельном – 15. Продавец аккуратно набирала его ложечкой из бидона, взвешивала на маленьких весах с крошечными, будто игрушечными, гирьками, а потом подавала мне...
Годы не стерли из памяти образ Володи, контуженного на войне. Он не пропускал ни одного сеанса в кинотеатре, всегда брал билет на первый ряд и первое место. А перед началом сеанса «читал лекции». Его никто не перебивал, не смеялся. Все знали, что таким его сделало общее горе...
А как забыть фотографа Сергея Пугачова, не расстающегося со своей треногой, точильщика Очкина и врача Криволапа, который безошибочно ставил больному диагноз, причем, слушал без стетоскопа, прикладывая ухо к спине? Не только я помню артистов Манжолу и сестер Орбелиани, игравших в спектаклях, и веселую парикмахершу тетю Дусю, от которой всегда пахло хорошими духами.
Я любила другой запах – аптечный. Там всегда было стерильно чисто и пусто: люди ходили редко, были здоровее нынешних. Заведовал аптекой мужчина по фамилии Чорный. Оставил он о себе добрую память, заложив сад, в котором росли не только яблони, липы, но и целебные травы. Когда все зацветало, запах стоял – на всю улицу.
Не любили городнянцы только тех, кто причинял им боль. Когда-то в 30-е годы в городе проводил раскулачивание Петр Ломако. О его силе и жестокости пересказывали из уст в уста.
Когда он умер, сколько ни ставили ему родственники памятник на могиле, кто-то неизменно его разрушал. Люди  даже после смерти не простили нанесенных обид.

Церковь Святой Троицы

В начале ХХ столетия в Городне издавались почтовые открытки с фотоснимками улиц Черниговской и Петербургской, зданий мужской и женской гимназий, Чертова мостика. Жаль, не сохранилась открытка с церковью, на которую моя бабушка по вечерам молилась, как на икону.
Церковь была построена в XVIII веке – четыре позолоченных купола и колокольня, расписана известным художником Стеценко. Рядом – кладбище с вековыми липами и кленами, обнесенное кованной металлической оградой. Через дорогу, в здании, которое сегодня городнянцы называют Порт-Артур, располагалось НКВД.
Церковь разрушили в 1933 году. Сначала сбросили золотые колокола, потом разобрали купола. Горожане молча наблюдали, крестились и плакали. Один из рабочих сорвался вниз и разбился насмерть: будто в знак того, что нельзя глумиться над святыней.
Снесли храм до кирпичика, из которого выложили тротуары. Могилы знати сравняли с землей, ограду убрали и высадили скверик. В центре – памятник Ленину с указующим перстом. А на месте могилы священника устроили детскую площадку, на которой малыши долго находили белые камешки – остатки церковных ангелов.
Когда в конце 70-х на этом месте строили Дом культуры, прошлое опять напомнило о себе. Под землей сохранился фундамент церкви, а под ним – древние захоронения священников, их останки и парчовые ризы.
Жаль, что нельзя время вернуть вспять, нельзя ничего исправить.

***

40 лет назад я уехала из Городни. Но нет на Земле для меня местечка, дороже моей Родины. Часто вижу ее во сне. Снится моя улица, не теперешняя, чужая, а та, родная, с маленькими магазинчиками и старой аптекой... Ветер несет тополиный пух, покрывая брусчатку, как снегом. Улица стоит белая-белая, а потом растворяется в серой дымке. Будто ее и не было никогда…

Светлана Самойленко, "Деснянская неделя"
г. Мена

Регион: 
Городнянский район
Улица моего детства. Городня, которой нет
Улица моего детства. Городня, которой нет
Улица моего детства. Городня, которой нет
Улица моего детства. Городня, которой нет